ФЭНДОМ


СУВОРОВСКИЙ ПЕВЕЦ

Арсений Несмелов (Арсений Иванович Митропольский). Родился в семье надворного советника, воен-врача. Был награждён тремя орденами св. Станислава и орденом св. Анны. Был подпоручиком Русской Императорской армии, поручиком Белой Гвардии - войск адмирала Колчака. До 1945 года жил в Китае. В 1945 году арестован советскими «компетентными» органами. Умер в заключении. Первую книгу («Военные странички», 1915), включавшую несколько беллетризованных очерков и пять стихотворений, издал под собственной фамилией в Москве.

Под основным псевдонимом во Владивостоке были изданы сборники стихотворений «Стихи» и «Уступы», а также поэма «Тихвин»; в Китае — сборники «Кровавый отблеск», «Без России», «Полустанок» и «Белая Флотилия», поэмы «Через океан» и «Протопопица», книга новелл «Рассказы о войне». Сборник стихов «Только такие!» и поэма «Георгий Семена», вышедшие под псевдонимом «Николай Дозоров». Поэзия Арсения Несмелова была известна уже в 1920-е годы, её высоко ценили Борис Пастернак, Марина Цветаева, Николай Асеев, Леонид Мартынов, Сергей Марков, Валерий Перелешин и др.

В моём кабинете, над письменным столом висит портрет Арсения Несмелова – блистательного русского поэта-бело-монархиста. Он – один из немногих авторов, изображение которого является для меня, так сказать, настольным. Есть у меня и его книги. Правда, они выполнены не в типографском переплёте, а в виде рукописи, скопированной из интернета и распечатанной на принтере. Часто перечитываю.

Лучшее стихотворение Арсения Несмелова «Суворовское знамя». Оно мастерски написано. Поэт – настоящий виртуоз пера! Написано очень проникновенно, глубоко, мужественно. Он описывает трагедию отступления и поражения психологически очень достоверно. Когда явилась святая для каждого русского воина тень генералиссимуса Суворова, исход битвы был предрешён победой русского, белого оружия. Отличный поэт, у которого учиться бы и учиться современным российским литераторам.

Арсений Несмелов посвятил стихотворение «Цареубийцы» трагедии, которая потрясла мир и сейчас продолжает удивлять миллионы и миллионы людей своей чудовищной бессмысленностью и жестокостью. Я имею ввиду убийство семьи последнего русского императора Николая Второго. Такого в новейшей истории человеческой цивилизации не было ни до, не после. Как кровавые большевистские палачи могла убить совершенно безоружных людей, являвшихся к тому же великими символами русской нации?! Ведь царь, царица, члены их семейства – это всегда люди, которые являются главными символами державы. Как можно было убить женщин: юных, красивых и образованных девушек, которым ещё бы жить и жить…

Это преступление не укладывается в голове! Красные каратели были, наверное, страшными извращенцами… Как может мужчина поднять руку на красивую и юную девушку?! Хотя, конечно, некрасивых и неюных девушек тоже убивать очень грешно. Автор в своём стихотворении указывает, что этот акт садизма и безумия произошел при полном попустительстве всего русского народа, включая и дворян, представителей аристократии. Люди убивали царя каждый день в своём сознании, вот почему стало возможным убийство Государя в прямом смысле слова. На русском народе лежит грех цареубийства…

Я мысленно преклоняю колено перед святыми тенями августейших великомучеников и страстотерпцев… Так пусть же на время умолкнет моя литературно-критическая лира чтобы уступить место поэтической лире Арсения Несмелова. Ах, если бы все были такими же талантливыми, как он!


.......................................................................................................................................................................................................


Стихотворения Арсения Несмелова


В сочельник

Нынче ветер с востока на запад, И по мерзлой маньчжурской земле Начинает поземка, царапать И бежит, исчезая во мгле.

С этим ветром, холодным и колким, Что в окно начинает стучать,- К зауральским серебряным елкам Хорошо бы сегодня умчать.

Над российским простором промчаться, Рассекая метельную высь, Над какой-нибудь Вяткой иль Гжатском, Над родною Москвой пронестись.

И в рождественский вечер послушать Трепетание сердца страны, Заглянуть в непокорную душу, В роковые ее глубины.

Родников ее недруг не выскреб: Не в глуши ли болот и лесов Загораются первые искры Затаенных до сроков скитов,

Как в татарщину, в годы глухие, Как в те темные годы, когда В дыме битв зачиналась Россия, Собирала свои города.

Нелюдима она, невидима. Темный бор замыкает кольцо. Закрывает бесстрастная схима Молодое, худое лицо.

Но и ныне, как прежде, когда-то, Не осилить Россию беде. И запавшие очи подняты К золотой Вифлеемской звезде.


Цареубийцы

Мы теперь панихиды правим, С пышной щедростью ладон жжем, Рядом с образом лики ставим, На поминки Царя идем. Бережем мы к убийцам злобу, Чтобы собственный грех загас, Но заслали Царя в трущобу Не при всех ли, увы, при нас? Сколько было убийц? Двенадцать, Восемнадцать иль тридцать пять? Как же это могло так статься, - Государя не отстоять? Только горсточка этот ворог, Как пыльцу бы его смело: Верноподданными - сто сорок Миллионов себя звало. Много лжи в нашем плаче позднем, Лицемернейшей болтовни, Не за всех ли отраву возлил Некий яд, отравлявший дни И один ли, одно ли имя, Жертва страшных нетопырей? Нет, давно мы ночами злыми Убивали своих Царей. И над всеми легло проклятье, Всем нам давит тревога грудь: Замыкаешь ли, дом Ипатьев, Некий давний кровавый путь!


Баллада о Даурском бароне

К оврагу, где травы рыжели от крови, где смерть опрокинула трупы на склон, папаху надвинув на самые брови, на черном коне подъезжает барон.

Он спустится шагом к изрубленным трупам, и смотрит им в лица, склоняясь с седла, - и прядает конь, оседающий крупом, и в пене испуга его удила.

И яростью, бредом ее истомяся, кавказский клинок, - он уже обнажен, - в гниющее красноармейское мясо, - повиснув к земле, погружает барон.

Скакун обезумел, не слушает шпор он, выносит на гребень, весь в лунном огне, - испуганный шумом, проснувшийся ворон закаркает хрипло на черной сосне.

И каркает ворон, и слушает всадник, и льдисто светлеет худое лицо. Чем возгласы птицы звучат безотрадней, тем, сжавшее сердце, слабеет кольцо.

Глаза засветились. В тревожном их блеске - две крошечных искры. два тонких луча... Но нынче, вернувшись из страшной поездки, барон приказал: Позовите врача!

И лекарю, мутной тоскою оборон, ( шаги и бряцание шпор в тишине), отрывисто бросил: Хворает мой ворон: увидев меня, не закаркал он мне!

Ты будешь лечить его, если ж последней отрады лишусь - посчитаюсь с тобой!.. Врач вышел безмолвно, и тут же в передней, руками развел и покончил с собой.

А в полдень, в кровавом Особом Отделе, барону, - в сторонку дохнув перегар - сказали: Вот эти... Они засиделись: Она - партизанка, а он - комиссар.

И медленно, в шепот тревожных известий, - они напряженными стали опять, - им брошено: на ночь сведите их вместе, а ночью - под вороном - расстрелять!

И утром начштаба барону прохаркал о ночи и смерти казненных двоих... А ворон их видел? А ворон закаркал? - барон перебил... И полковник затих.

Случилось несчастье! - он выдавил ( дабы удар отклонить - сокрушительный вздох), - с испугу ли, - все-таки крикнула баба, - иль гнили объевшись, но... ворон издох!

Каналья! Ты сдохнешь, а ворон мой - умер! Он, каркая, славил удел палача!... От гнева и ужаса обезумев, хватаясь за шашку, барон закричал:

Он был моим другом. В кровавой неволе другого найти я уже не смогу! - и, весь содрогаясь от гнева и боли, он отдал приказ отступать на Ургу.

Стенали степные поджарые волки, шептались пески, умирал небосклон... Как идол, сидел на косматой монголке, монголом одет, сумасшедший барон.

И шорохам ночи бессоной внимая, он призраку гибели выплюнул: Прочь! И каркала вороном - глухонемая, упавшая сзади, даурская ночь.


Я слышал: В монгольских унылых улусах, ребенка качая при дымном огне, раскосая женщина в кольцах и бусах поет о бароне на черном коне...

И будто бы в дни, когда в яростной злобе шевелится буря в горячем песке, - огромный, он мчит над пустынею Гоби, и ворон сидит у него на плече.


Переходя границу

Пусть дней не мало вместе пройдено, Но вот не нужен я и чужд, Ведь вы же женщина - о Родина! - И, следовательно, к чему ж Все то, что сердцем в злобе брошено, Что высказано сгоряча: Мы расстаемся по-хорошему, Чтоб никогда не докучать Друг другу больше. Все, что нажито, Оставлю вам, долги простив, - Все эти пастбища и пажити, А мне просторы и пути. Да ваш язык. Не знаю лучшего Для сквернословий и молитв, Он, изумительный, - от Тютчева До Маяковского велик. Но комплименты здесь уместны ли, - Лишь веждивость, лишь холодок Усмешки, - выдержка чудесная Вот этих выверенных строк. Иду. Над порослью - вечернее Пустое небо цвета льда. И вот со вздохом облегчения: Прощайте, знаю: Навсегда.


СУВОРОВСКОЕ ЗНАМЯ

Отступать! -- и замолчали пушки, Барабанщик-пулемет умолк. За черту пылавшей деревушки Отошел Фанагорийский полк. В это утро перебило лучших Офицеров. Командир сражен. И совсем молоденький поручик Наш, четвертый, принял батальон. А при батальоне было знамя, И молил поручик в грозный час, Чтобы Небо сжалилось над нами, Чтобы Бог святыню нашу спас. Но уж слева дрогнули и справа, -- Враг наваливался, как медведь, И защите знамени -- со славой Оставалось только умереть. И тогда, -- клянусь, немало взоров Тот навек запечатлело миг, -- Сам генералиссимус Суворов У святого знамени возник. Был он худ, был с пудреной косицей, Со звездою был его мундир. Крикнул он: "За мной, фанагорийцы! С Богом, батальонный командир!" И обжег приказ его, как лава, Все сердца: святая тень зовет! Мчались слева, набегали справа, Чтоб, столкнувшись, ринуться вперед! Ярости удара штыкового Враг не снес; мы ураганно шли, Только командира молодого Мертвым мы в деревню принесли... И у гроба -- это вспомнит каждый Летописец жизни фронтовой, -- Сам Суворов плакал: ночью дважды Часовые видели его.


Павел Иванов-Остославский